Любви все возрасты покорны: секс в 20, 30 и 40 лет

286

Бетти Додсон, 86 лет, писательница, говорит, что лучший секс в жизни у нее случился в 70 лет. С мужчиной, младше ее на 50 лет, что, впрочем, не так важно.

А важно то, что человек имеет возможность всю жизнь заново открывать для себя одни и те же вещи. Это как с хорошей книгой: ты ее читаешь в 20 лет и получаешь удовольствие от одного; в 30 перечитываешь и с удивлением замечаешь совсем другое; возвращаешься к ней в 40 — и видишь такую глубину, о которой и не подозревал, или переосмысливаешь все уже на основе собственного опыта. Это удивительно. С сексом то же самое. Вроде бы процесс сам по себе не меняется, но твои ощущения становятся более разно­образными, ты по-другому относишься к своему телу, ­меняется твое сознание.

В 20 лет все прекрасно, тело жаждет секса, но проблема в том, что редкий человек знает, чего он от секса хочет. Секс — это часть отношений? Секс — это и есть отношения? Надо влюбляться в каждого, с кем был секс? Бесконечные вопросы, включая бурные сомнения в собственной сексуальности. В двадцать ты еще не понимаешь собственное тело, внешность.

ФОТО: Steven White

Подруга говорит, что в двадцать с чем-то лет ей хотелось иметь сексуальные обтягивающие платья, волнистые длинные волосы. Сейчас, в 32, это совсем другой человек. Она молодая и очень привлекательная женщина, но ее образ совершенно иной: ей нравятся просторные и даже безразмерные льняные вещи, у нее прямые волосы ее натурального цвета. Она не стала более или менее сексуальной, но поняла себя. Она нравится себе такой, какая есть. Ее внешность отражает ее характер. В двадцать у тебя, конечно, уже есть характер, но ты так хочешь нравиться всем, хочешь всем угодить, быть универсальной.

Я всю жизнь носила джинсы и футболки, а как раз ближе к двадцати на меня вдруг свалились ужасные сомнения — мне показалось, что я «неженственная». Может, это и не кажется сейчас проблемой, но у меня-то были страдания — я оценивала себя очень критично: переживала, мучилась, у меня даже был такой белый свитер из ангоры с вышивкой бусинами. Вот до чего я докатилась.

Конечно, в таком душевном состоянии ты безмерно радуешься, если на тебя обратили внимание, — и не ты выбираешь, выбирают тебя. Ты угождаешь партнеру — и не только потому, что ты, типа, женщина, которая живет в патриархальном мире, а потому, что ты еще человек, который не знает, кто он такой.

Характерный вопрос для двадцати лет: «О боже! Кто этот человек, с которым я сегодня проснулась?» (Еще более характерный вопрос: «Что делать, если мы уже в постели голые и, возможно, друг в друге, но я его, кажется, не хочу?») Почему-то лет в тридцать так уже не случается. В двадцать мы нарабатываем опыт. И пытаемся с ним выжить.

Большинство первый раз занимается сексом лет в 17–19. К тому времени мы уже прочитали много книг, нам втемяшили в голову что-то там про интегралы, мы свободно говорим на английском, но при этом совершенно ничего не знаем ни о жизни, ни о сексе. У некоторых первый секс бывает таким странным, что они потом еще пару лет думают: а стоит ли вообще этим заниматься? Одна подруга лет десять назад (как раз с двадцати до тридцати) была уверена, что у нее уродливая вагина, — и ужасно этого стеснялась. Кроме того, ее первый мужчина был с БДСМ-наклонностями, и его совсем не волновало, что у нее это первый раз. Первый секс ее напугал.

Другой знакомый свой первый раз пережил с девушкой, которая не очень ему нравилась, а он не очень нравился ей. Просто им было семнадцать, они напились в лоскуты и решили лишить друг друга девственности. Обычная история — к этому возрасту гормоны уже так зашкаливают, что главное — расстаться со своей чертовой невинностью где угодно, с кем угодно. Двадцать лет — это одни сплошные вопросы, ответы на которые мы пытаемся получить методом исключения.

Нам нужно десять лет, чтобы понять: сексуальное ВЛЕЧЕНИЕ само по себе ничего не значит

Когда ты оказываешься у черта на рогах в квартире молодого человека и спустя часа четыре узнаешь, что за стенкой спит мама, а ближе к утру он говорит, что через две недели женится, — то в первый раз клянешься себе никогда и ни за что больше не ездить за сексом дальше трех станций от «кольца». Да, возможно, это не самый очевидный вывод из такой истории, но это хотя бы в чем-то ограничивает твое гормонально-романтическое безумие. Ближе к тридцати нам кажется, что мы поумнели. Вроде бы у нас уже были отношения, и все они, конечно, закончились какой-то трагедией. В тридцать мы пытаемся защищать ­себя, становимся циничнее.

Как верить в любовь, если тебе, ­например, пришлось бежать от нее из другой страны с малолетним ребенком на руках? Или если любовь при расставании выкрала у тебя все драгоценности, которые подарила, и прихватила даже твой телевизор? Нам нужно десять лет, чтобы понять: сексуальное влечение само по себе ничего не значит. Ощущение восторга, безум­ного счастья — это скорее про секс, а не про отношения. В тридцать мы открываем все шлюзы, вываливаем весь наш запылившийся опыт и пытаемся в нем разобраться.

Как правило, ничего хорошего из этого не выходит, потому что мы работаем на оборону — оберегаем себя от слишком бурных чувств. Мы пытаемся начать все заново, уже с теми великими знаниями, которые получили на своих ошибках. Тридцать — это возраст, когда не хочется отношений. Только в виде сексуального партнерства, без осложнений. Ты вдруг осознаешь, что из каждого секса пыталась выжать великую любовь, а ведь можно и без любви, не обязательно каждого своего бойфренда тащить за руки и за ноги в свою жизнь.


Источник

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ